Статьи Экспертно-криминалистического бюро «Гранат»

У каждого Холмса должен быть свой доктор Ватсон 06.07.2010

У каждого Холмса должен быть свой доктор Ватсон

Давно миновали те времена, когда сыщик мог сочетать в одном лице функции следователя, криминалиста и эксперта-медика. Даже Шерлоку Холмсу, сыщику всех времен и народов, Конан Дойл дал в помощники не кого-нибудь, а именно врача – доктора Ватсона.

Предлагаем вам рассказ Томаса Уадделла и Томаса Райбота, двух профессоров университета города Читтануга, США, из серии «Химические приключения Шерлока Холмса». В шутливой и доступной форме авторы раскрывают функции и значение судебно-медицинской экспертизы для расследования.

Вскрытие показало…

(Химические приключения Шерлока Холмса)

– Я буду участвовать в консилиуме по итогам вскрытия, Холмс.

– Прекрасно, Ватсон, – ответил Холмс, отложив в сторону книгу о жизни Фридриха Великого. – Интересно знать, что вы там обнаружите.

Когда произносились эти слова, в Лондоне почти закончилась неделя необычно сильного снегопада. Вся Бейкер-стрит была покрыта глубокими сугробами. Лавки, конторы, школы и университеты были наглухо закрыты, и в городе стояла такая пронзительная тишина, которая словно звенела.

Далеко за полдень мы с Холмсом сидели в креслах у игравшего огоньками камина, который разбрасывал по комнате длинные угловатые тени. Клубы дыма от наших трубок поднимались к потолку. Стоял аромат бренди и вишневого дерева. Атмосфера располагала к теплу и покою, но мои чувства были напряженными, а мышление совершенно трезвым.

Часом раньше я вернулся в квартиру на Бейкер-стрит, 221Б после очередного осмотра одного из своих пациентов в госпитале Барта. Холмс сразу же заметил мою озабоченность, и я объяснил ее причину. Мой старый приятель по афганской кампании мистер Рубен Хохам скоропостижно скончался. За неделю до этой трагедии он нехотя сообщил Барту о поврежденной коленке – результате неудачно предпринятой дома операции, которую он сделал по настоянию своей жены. Затягивающаяся рана, как я считал, не была опасна для жизни. Поэтому внезапная смерть огорчила и потрясла меня.

Рубен был любимым мэром деревни Паттинг-Бридж. Он ревностно служил небольшому сельскому обществу, и на приближающихся выборах его наверняка переизбрали бы в шестой раз. В последние дни своей болезни он жаловался на симптомы, никак не связанные с его раной или с вероятным ее загноением. Его мучили тошнота и головокружение, сопровождаемые головными болями и болезненной ажитацией. По его словам, чувствовал себя он так, словно каждая пора его тела закрыта, а руки и ноги стали свинцовыми. Мне поручили выяснить настоящую причину безвременной смерти моего приятеля.

– Вскрытие пройдет нынче к вечеру, – сообщил я Холмсу, – и будьте уверены, я вам все сразу же расскажу.

– Раз вы так озабочены, позвольте мне пока задать несколько обычных вопросов, – произнес Холмс. – Не было ли у скончавшегося врагов или кого-то, кто бы выиграл от его смерти?

– Напротив, – возразил я. – Врагов у Рубена не было. В Паттинг-Бридже его любили. Пять раз подряд его выбирали старостой. Он был, Холмс, человеком, в самом деле внушающим симпатию. Его жена уже много лет страдает алкоголизмом, и я знаю, что без его помощи она просто погибла бы. У них есть сын, студент Лондонского университета, который живет за счет отца. Сын добросовестно посещал отца у Барта. Что было бы со студентом без помощи Рубена?

– А все то же, старина, – усмехнулся Холмс. – Надо смотреть на вещи непредвзято. Если смерть выглядит неестественной, то возле трупа должно быть немало мутной водички. Не проехаться ли нам в экипаже по снегу, Ватсон? Как вы посмотрите на визит к вдове Хохама?

Солнце тускло освещало холодные, ставшие необычно чистыми улицы Лондона. Мы укутались в пальто, подали знак двухколесному кэбу и уселись в нем, назвав адрес: вокзал Кингз-Колледж-Стейшн. До Паттинг Бридж добрались на поезде и уже через час были на подходе к скромному дому вдовствующей миссис Хохам. За открытой на мой стук дверью стояла сама миссис Хохам. Ее глаза были красны от слез, а на лице было такое выражение горя, какого я не видел ни у одной женщины.

– Доктор Ватсон! – только и воскликнула она, – доктор Ватсон!

Я проводил ее в гостиную и попытался усадить поудобнее. Холмс прохаживался по комнате, рассматривая обложки книг на полках, поднимая и опуская терракотовую статуэтку датского дога. Он поднес к своему носу пустой стакан, стоявший на столе.

– Итак, миссис Хохам, – неожиданно произнес он, – доктор Ватсон говорил мне, что ваш сын учится в Лондонском университете.

– Этот джентльмен – мой друг и коллега Шерлок Холмс, – вынужден был вставить я как можно мягче. – Можете говорить с ним обо всем. Мы здесь, чтобы помочь вам.

– Да, мистер Холмс, – нерешительно ответила она.

– Превосходно. А можете мне сказать, что он изучает в этом прекрасном заведении?

«Разумеется, прекрасном», – подумал я, ведь Холмс знал, что именно в этом университете в 1878 г. я получил диплом медика.

– Поэзию, мистер Холмс, поэзию и химию, – сообщила она. – Странное сочетание, я понимаю, и Рубен был возмущен тем, что Роберт – это наш сын – увлечен поэзией. «Поэзией не заработать, – поучал он сына. – Надо овладеть чем-то практичным и полезным». Естественно, что я соглашалась. Я внушала Роберту, что я уважаю мнение его отца о цели учебы. Роберт имеет природную склонность к науке и хорошо успевал по химическим предметам. Тем не менее его соученики полюбили предмет, а Роберт ненавидел занятия химией. Он, как мне представляется, отчаянно жалел о времени, которое приходилось отрывать от его любимой поэзии. Себя он считал поэтом, мистер Холмс, он предан поэзии, хоть я ему и говорила, что нужно выбросить ее из головы. Он настоял на том, чтобы и сегодня вечером не пропускать класс поэзии, иначе вы бы встретились с ним здесь.

Она слегка помяла носовой платок и прикоснулась им к заплаканным глазам.

– Скажите, миссис Хохам, – продолжал Холмс, – а кто был близок к мистеру Хохаму? Были ли у него друзья? Кто интересовался его жизнью?

Возникла пауза.

– Могу назвать только двоих, – ответила она. – Родни Мивиль и мистер Ланквист Стронг. Мистер Стронг служит в Объединении Ноттинг-Хилл – фирме, специализирующейся на распространении телеграфа, как я думаю. Я вспомнила его потому, что он крутился вокруг Рубена в связи с выборами на следующей неделе. Он…

– А Родни Мивиль? – прервал Холмс.

– Родни Мивиль уже много лет адвокат мужа. Вместе с Рубеном они сражаются в карты каждое воскресенье, кажется, в криббидж. Знаете, там используют особую доску, куда сбрасывают карты. Играют вдвоем, на деньги, мистер Холмс, и у мужа образовался долг мистеру Мивилю. Я, конечно, возражала против азартных игр, но у меня свои проблемы. Возможно, доктор Ватсон говорил вам.

Она бросила взгляд на пустой стакан.

– Ватсон, – произнес Холмс, хлопая ладонями, – не сможете ли вы сопроводить меня сегодня вечером в госпиталь Барта? Очень хочется посмотреть вокруг да около этого заведения.

– Думаю, туда можно отправиться вдвоем. Меня хорошо знают, известны и мои близкие отношения с Рубеном Хохамом. Полагаю, что и вскрытие уже закончилось.

Миссис Хохам раскрыла в изумлении рот и прикрыла его рукой.

– Полагаю, нам пора попрощаться, миссис Хохам, – сказал я.

– Заверяю вас, что в свое время мы обязательно все выясним, – вставил Холмс. – Однако, если вы сочтете необходимым сообщить о чем-либо или о ком-либо, вот моя визитная карточка.

В поезде, везущем нас в Лондон, Холмс задумчиво стоял у окна. Я колебался, прерывать ли его размышления.

– Холмс, – все же решился я спросить, – кого вы подозреваете?

– Каждого, – бросил он, не отрываясь от окна. – И никого.

Из-за снегопада путь к госпиталю Барта занял у нас больше часа, и, когда мы вошли в массивное здание, в Лондоне уже наступила холодная и темная ночь. Тускло освещенные коридоры госпиталя не повысили мое безрадостное настроение. Когда я вел Холмса к палате, в которой умер Хохам, грузный детина в темном пальто и фетровой шляпе выбежал из-за угла.

– Простите, кто еще тут? – тревожно спросил он на ходу, столкнувшись с Холмсом.

После недолгой паузы он поспешил в конец коридора и скрылся.

– Что это за личность, Ватсон? – обратился ко мне Холмс.

– Не имею понятия, – только и сказал я. – Никогда не видел его раньше.

– Послушайте, санитарка, – произнес Холмс, останавливая невысокую женщину в форменной одежде. – Что здесь делает этот человек?

– Он приходил навестить мистера Хохама из 102-й палаты. Ему, конечно, должны были сообщить, что мистер Хохам сегодня скончался.

– Благодарю вас, мисс, – ответил Холмс.

В палате № 102 мы не нашли никого. Все вещи в комнате выглядели так, будто Хохам только что ненадолго вышел. Нелепость внезапной смерти вновь поразила меня. На кровати лежал роман в яркой обложке, рядом с ним в готовности лежали очки.

– Скажите, Ватсон, эти средства… для чего их прописывают?

На боковой полке стояло шесть разнокалиберных бутылочек, привлекших внимание Холмса.

Холмс - судемно-медицинский эксперт

– Кокаин применяют как успокоительное, например при зубной боли. Вам он знаком. Хлороформ – средство для анестезии, местного или общего наркоза при операциях. Нитропруссид натрия понижает кровяное давление. Камфора устраняет головную боль. Два последних – наперстянка и стрихнин. Настойку из высушенных листьев наперстянки применяют для стимулирования сердечной деятельности, а также как мочегонное. А стрихнин, Холмс, – это легендарный стимулятор. Разве вы не знали? В общем, я не вижу в этом наборе ничего необычного. Стандартные в наше время средства.

– Конечно, Ватсон, конечно. Теперь позвольте мне осмотреть здесь все более внимательно, а вы попробуйте получить результаты вскрытия. И еще: мне понадобится добрая порция содержимого желудка покойного.

– Попробую что-нибудь сделать, – ответил я, хотя не мог скрыть своего сомнения.

Я спустился в подвал. Отчет о вскрытии и в самом деле был уже готов, и мне его тут же вручили. С содержимым желудка было сложнее. Чтобы взять нужную банку, пришлось преодолеть бюрократические препоны. Но я был официально приглашен на консилиум, и моя странная просьба в конце концов была выполнена. Склянку тщательно закрыли крышкой и завернули в толстый слой бумаги. Вернувшись в 102-ю палату, я застал Холмса в глубокой задумчивости. Он не отрывал взгляда от полки с лекарствами.

– Это результаты вскрытия, Холмс, – я протянул ему заключение.

– Так, дайте-ка взглянуть, – он выхватил у меня папку и начал быстро перелистывать сразу по несколько страниц. Какое-то место его заинтересовало, и он неожиданно остановился.

– Голубые, Ватсон! – возбужденно воскликнул он. – Ткани внутренней оболочки желудка голубые! Что вы об этом скажете?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Это как-то необычно, – ответил я. – Могу предположить, что смерть была неестественной и наступила в результате действия какого-то инородного вещества.

– Вы на верном пути, Ватсон. За многие годы нашей дружбы вы усвоили мои методы. И в отчете делается точно такое же предположение.

– Что вы, любой придет к такому выводу, – скромно предположил я, хотя в душе подозревал, что где-то в глубине его слов скрывается доля сарказма. – Надо срочно сообщить в Скотланд-Ярд о вероятности предумышленного убийства. Лестрейд наверняка займется этим делом.

– О да! Он, конечно же, вцепится в него, – согласился Холмс. – Предлагаю, однако, нам вернуться домой и проделать кое-какие химические исследования. Думаю, что это преступление выходит за рамки возможностей Лестрейда. Надо выяснить, что же произошло, а потом я обязательно информирую инспектора и руководство госпиталя. Успею к завтрашнему утру.

События последней ночи, снежные заносы и пронизывающий холод сделали со мной свое дело: я сильно устал. Холмса, взявшего след, напротив, ни последние хлопотные часы, ни предстоящая работа не изменили. Ко времени прибытия на Бейкер-стрит он был полон энергии, как сжатая пружина. Как только двуколка остановилась у нашей двери, он первым выпрыгнул из нее.

– Побудьте со мной, Ватсон. Полагаю, что и вы найдете результат эксперимента весьма показательным. – он заторопился внутрь.

Пока я разжигал камин, чтобы согреться, Холмс готовил все на своем лабораторном столе. Можно было слышать, как он собирал стеклянные приборы, проверял горелки и разливал растворы. Промозглая лондонская погода, похоже, сказалась и на моем друге, так как сквозь потрескивание поленьев из дальнего угла мне послышался резкий, чуть ли не лающий кашель.

– Холмс, вы здоровы? – поинтересовался я.

– Я провожу перегонку с паром, старина. Это несложные операции, уверяю вас, можете погреться еще десять-пятнадцать минут.

Через полчаса он позвал меня к лабораторному столу.

– Теперь, Ватсон, смотрите и слушайте внимательно. Если мои подозрения обоснованы, мы узнаем, что за вещество стало причиной гибели вашего знакомого, и одновременно определим подозреваемого в убийстве. Раствор А, вот этот – справа, – дистиллат содержимого желудка жертвы. Раствор Б, что рядом, – дистиллат моего желудка. Это для контроля. Нам нельзя ошибиться, контрольная проба необходима.

– Вашего собственного желудка, Холмс?! – воскликнул я. – Но как?

И тут я вспомнил о звуках, которые слышал.

– Итак, я буду проводить исследование растворов А и Б. Между прочим, не узнаете запах раствора А? Правда, он слабый. Нет? Неважно. Я-то его узнаю. Но продолжим. Вот кружок фильтровальной бумаги, которую я только что смочил свежим раствором сульфида меди. Бумага, видите, коричневая, так? В оба дистиллата добавляю раствор гидроксида калия, подщелачиваю пробы. Теперь одну-две капли раствора Б – на коричневый кружок. Вот так. И что вы видите, Ватсон?

– Совсем ничего, Холмс, – признался я.

– Именно так, друг мой. Это контрольный опыт. Теперь посмотрим, верны ли мои подозрения.

Холмс смочил каплей подщелоченного раствора А коричневую фильтровальную бумагу. К моему удивлению, коричневая окраска в смоченном месте исчезла, бумага там стала белой.

– Так я и думал, – пробормотал Холмс сам себе. Потом он повернулся ко мне. – Еще одну пробу, для подтверждения. Она будет особенно интересной.

Я внимательно следил за тем, как Холмс отобрал в пробирку немного дистиллата А, добавил пару капель раствора сульфата двухвалентного железа и каплю желтого раствора хлорида трехвалентного железа. Он подогрел пробирку на слабом огне горелки и влил в нее немного концентрированной соляной кислоты. Неожиданно в пробирке появился осадок, синий осадок!

– Ну вот, оно выпало в осадок. То вещество, которое было в желудке жертвы.

– Что это? – нетерпеливо спросил я. – Какой яд? Вы знаете, почему убили Рубена? Кому это было надо?

– Слишком много вопросов сразу, старина, – остановил меня Холмс с улыбкой. – Глубокая ночь, джентльменам вроде нас с вами пора бы теперь поспать. Утром будет достаточно времени, чтобы довести до конца это замечательное расследование.

Уверен, что Холмс спал крепким сном, а ко мне сон все не шел. Перед глазами плавали формулы и уравнения реакций, которые я учил в юности, но смысл проведенных Холмсом опытов оставался для меня неясным. Самому себе Холмс убедительно доказал природу яда. Что же осталось за пределами моего понимания, но известно ему? Наконец сон сморил меня, и я проснулся, когда солнце ярко светило в окно, а Холмс стоял у моей кровати, предлагая чашку горячего чая.

– Я поручил Билли кое-что выяснить, Ватсон. Он уже скоро вернется, и вам будет наверняка интересно послушать, что он скажет.

И действительно, как только я оделся и насладился чашкой ароматного чая, соседский парнишка Билли, которому и раньше Холмс часто давал несложные поручения, оказался здесь, отряхивая в прихожей снег с ботинок.

– Это я, мистер Холмс. Я все-все выяснил, что вам нужно! – В его голосе слышались преданность и энтузиазм.

– Входи, Билли! – Холмс хлопнул его по спине. – Не трать времени зря. Что ты узнал?

– Я отнес ваш текст на телеграф. Послал телеграмму миссис Хохам от вашего имени, мистер Холмс, дождался ответа. Она сообщила, что мужчина, которого вы видели в коридоре госпиталя, по описанию очень похож на мистера Ланквиста Стронга – кандидата в мэры.

– Отлично! Что еще?

– Потом, – продолжил Билли, – я показал листок, который вы мне дали, примерно десятку парней по соседству, знакомым лавочникам и еще кое-кому. Всем говорил, что мне задали в школе сочинение, и спрашивал, какое из шести веществ можно было бы применить для убийства. Все называли стрихнин, мистер Холмс.

– Конечно же, Билли. – Холмс широко улыбнулся.

– Наконец, я по вашей инструкции обратился к охраннику госпиталя и тот сказал, что из комнаты санитарок у палаты № 102 пропала склянка с нитропруссидом натрия.

– Отлично поработал, мальчик, – воскликнул Холмс, энергично пожимая руку юноши. Как можно более незаметно он сунул Билли несколько монет. Билли быстро скатился с лестницы, а Холмс повернулся ко мне.

– Ну вот, надо звать Лестрейда, Ватсон. Пора прояснить это дело раз и навсегда.

* * *

– Ключом к разгадке, Ватсон, служит состав яда. – Говоря это назидательным тоном, Холмс расхаживал с зажженной вересковой трубкой в руках. Вокруг него вились клубы дыма от черной махорки.

– В госпитальной палате Рубена был стрихнин, – сказал я. – Это наиболее известный яд, и Билли нам только что это подтвердил.

– Разумеется, – согласился он. – Но вспомните, что наш яд весьма летуч, что показала перегонка с паром. Формула стрихнина – С21H22N2O2, его молекулярная масса должна быть довольно значительной. Его нельзя перегнать. Вернемся к началу. Любой из шести препаратов мог оказаться смертельным при приеме в избыточных количествах. Обратимся к их формулам: кокаин – это C17H21NO4, хлороформ – CHCl3, нитропруссид – C5FeN6Na2O, камфора – C10H16O, стрихнин – С21H22N2O2, дигиталис – сложная смесь природных продуктов, добытых из листьев наперстянки. – Холмс продолжал: – Посмотрите на уравнения реакций, которые я провел для качественного определения состава дистиллата. Вот на этой страничке моего блокнота. Обратите внимание: цианид калия в щелочном растворе обесцвечивает коричневый сульфид меди.

– Более того, подтверждением вывода служит и уравнение реакции осаждения прусской сини. Прусская синь – это гексацианоферрат(II) железа(III), ее образование в последовательных реакциях – несомненное доказательство наличия цианида в желудке.

– Осадок действительно синий, Холмс, – сказал я. – Однако неясно, есть ли связь между этой реакцией и посинением стенок желудка, обнаруженным при вскрытии?

– А как же! – воскликнул Холмс. – Двухвалентное железо и нитропруссид могут соединиться с образованием того самого вещества, которое называют прусской синью. Желудок человека, отравленного нитропруссидом, обязан посинеть! Нитропруссид натрия выделяет цианид.

– Значит, отравили цианидом, – пробормотал я, – который образовался из нитропруссида натрия?

– Нитропруссид натрия был в палате № 102, – напомнил Холмс. – Примечательно также то, что баночка с этим препаратом исчезла из комнаты санитарок рядом с этой палатой. И это не простое совпадение, уверяю вас.

– А что, Холмс, нитропруссид действительно содержит цианид? В той формуле, что вы показали, его нет.

Холмс снова написал прежнюю формулу C5FeN6Na2O и пояснил:

– Ее можно записать и по-другому, более ясно: Na2[Fe(CN)5NO], это и есть нитропруссид. Молекула вещества содержит пять цианогрупп на каждый атом железа. Из тех шести препаратов, что были на полке, только этот содержит цианогруппы. Однако вы не одиноки, Ватсон, в своих заблуждениях. Большинство людей не знают эту формулу. Все и не должны ее знать, почти все.

– Ага, это соединение выделяет в желудке циановодород. Но откуда появилось железо, участвующее в реакции осаждения?

Холмс на минуту задумался.

– Полагаю, что железо могло выделиться при взаимодействии белков с соляной кислотой в желудке. И еще. Помните, я при перегонке упомянул о знакомом запахе в дистиллате с маркой А? Я знаю, что циановодород содержится в миндале. Вы не почувствовали миндального запаха. Не у каждого острый нюх.

– Но как все это поможет раскрыть убийство? – поинтересовался я. – Определить состав яда – это еще не все.

– В нашем случае дело проще, – возразил мне Холмс. – Мы должны были выяснить три вещи: у кого мог бы быть мотив для убийства, благоприятный случай совершить убийство и сведения о формуле нитропруссида. К этому добавлю еще одно: кто солгал?

– Тут я словно в темноте, Холмс.

– А что вы думаете о сыне, мой друг? Роберт, его сын.

– Сын? – Я был полон сомнений. – Конечно нет. Роберт любил своего отца.

– Боюсь, что этого недостаточно. Свидетельства указывают в его сторону. Вспомните, Ватсон, Роберт вчера солгал матери. Он не был на занятиях по поэтике, поскольку Лондонский университет был закрыт из-за снегопада. Одного этого, разумеется, недостаточно, но есть и еще кое-что. Отец заставлял его оставить поэзию и заниматься только химией. Здесь-то он и узнал о составе нитропруссида, содержащего цианогруппы. Он навещал отца в госпитале Барта каждый день и, конечно, не раз имел возможность использовать вещества, хранящиеся на полке в палате № 102. Скажите мне, Ватсон, какое вещество из них выбрал бы для убийства человек с обычными знаниями?

– Стрихнин, – предположил я, уже начиная понимать ход его мыслей. – Но ведь в госпитале был и медицинский персонал. Кто-нибудь из медиков мог знать об опасных свойствах нитропруссида.

– Разумеется, – заключил Холмс. – Однако должен быть еще и мотив для убийства, а был ли он у работающих в госпитале? Маловероятно, Ватсон, маловероятно. Так что сведения, полученные от Билли, говорят о многом. Убийца выбрал вовсе не стрихнин. Он предпочел нитропруссид натрия. Среди подозреваемых только преуспевающий в химии студент мог так поступить.

Тут я вспомнил вчерашние события.

– Мужчина, выбежавший из палаты Рубена! Разве такое поведение не подозрительно? Если это Ланквист Стронг, кандидат в мэры, то у него точно был мотив устранить своего популярного соперника.

Холмс улыбнулся.

– Это и правда был мистер Стронг, Ватсон. Миссис Хохам узнала его по моему описанию. Но вспомните, что, когда мы его встретили, лицо его выражало страдание. Он только что узнал о смерти конкурента, однако вовсе не выглядел человеком, избавившимся от своего противника, не так ли?

– Действительно, – не мог не согласиться я. – А Родни Мивилль? Они играли в карты.

– Миссис Хохам поведала нам, что ее муж должен Мивиллю деньги, – согласился Холмс. – Но зачем тому убивать должника? Он был уверен, что после победы на выборах долг наверняка будет выплачен. Долг как раз является причиной не убивать. Нет-нет, только у сына была и явная причина, и возможности.

– Но такие рассуждения – еще не доказательство. Даже Лестрейд поостережется арестовать при этих свидетельствах.

– Правильно, Ватсон. Совершенно согласен. Тем не менее давайте позвоним Лестрейду. Он сможет получить ордер на обыск, и я рискну предположить, что зловещая банка с нитропруссидом натрия все еще спрятана где-нибудь в квартире Роберта Хохама.

– Зачем ему понадобилось еще и красть ее, если убийство отца уже состоялось?

– Подумайте о мотиве. Отец настаивал на том, что сын должен заниматься химией и бросить литературу. Мать сказала нам, что она соглашалась с этим и собиралась поставить это условием своей поддержки сына деньгами. Можно только догадываться, Ватсон, но боюсь, что преступные намерения сына могли касаться не только встревоженного отца. Если у него был мотив лишить жизни отца, то есть и мотив устранить свою мать. Мы должны спасти перепуганную мать от этого.

Логика Холмса оказалась точной. Чуть позже Лестрейд с помощниками обыскал комнату Роберта Хохама в Паттинг-Бридж. Перерыли все, перевернули матрас, осмотрели ночную посудину, вывернули наизнанку каждый носок – все было напрасно. В отчаянии Лестрейд собирался было уже прекратить обыск, когда молодой местный констебль заметил небольшой стеклянный цилиндр, стоявший буквально на уровне глаз на полке перед томом стихов Роберта Бернса. Это и был сосуд с нитропруссидом натрия, открыто стоявший на виду у всех.

Вечером, когда мы сидели с книжками в руках у камина в своей квартире, Холмс снова вспомнил о происшествии.

– Некоторые химические руководства – помните, я говорил вам о лондонском издании книги русского химика Менделеева – называют синее вещество берлинской лазурью. Есть еще турнбуллева лазурь, или синь, в молекуле которой на 5 атомов железа приходится 12 цианогрупп. Но я отдаю предпочтение прусскому происхождению. Когда наше приключение, Ватсон, только начиналось, я читал вот эту книгу о Фридрихе Великом. Фридрих был королем Пруссии с 1740 по 1786 г. Полагаю, что именно его страна дала название синему веществу, которое образовалось на стенках желудка Рубена Хохама, и предоставила нам возможность определить, что отравили его цианидом. Так вот, король Фридрих в письме к французскому философу Вольтеру в 1759 г. заметил о несчастном свойстве человеческой натуры – свойстве, которое проявилось и в нашем сегодняшнем случае: «…своекорыстие, месть, предательство, неблагодарность будут до конца века проливать кровь и приводить к трагическим развязкам, поскольку нами управляют страсти, а не разум».


Страница 1 - 3 из 3
Начало | Пред. | 1 | След. | Конец | По стр.


Возврат к списку